(no subject)
Feb. 3rd, 2010 08:03 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
luar_sollВ какой-то момент то ли 2007, то ли 2008 года я почему-то решил, что история про людей-бабочек ( http://luar-soll.livejournal.com/627789.html ) не слишком удачная, хотя идея хорошая. И решил написать другой вариант этого рассказа. На днях вот нашел листочки, где он записан...
Есть много разных миров и городов. В каких-то - все как у нас, где-то звон мечей или шпаг, где-то нас удивят традиции, а где-то - сама суть, сущность, биология людей, да и не уверен я, что это будут люди. О последнем - и речь сегодня.
Лес. Поляна. Цветы.
Камень.
Нет, не камень. Памятник.
Могила, в которой никого нет.
На камне - бабочки-махаоны. Десятки, сотни, если не тысячи.
Девушка-тростинка, в тонком, белом, почти прозрачном платье, с широкой юбкой до земли, с рукавами-крыльями... Светлые, серебристо-пепельные волосы, невозможно белая, какая-то неживая кожа...
Идет (плывет? летит?) к камню, опускается на колени, не замечая зеленых пятен, оставляемых травой, желтых - от одуванчиков, черных - от земли. И яркие бабочки садятся драгоценными камнями ей на плечи.
Она замирает.
На тонких, бескровных губах - полуулыбка, но ресницы дрожат от подкатывающих слез.
- Дик?
- М-м? Элис, если ты думаешь, что я сплю, ты жестоко ошибаешься. Я вполне тебя слушаю и даже понимаю, просто задумался. Ты читай, читай...
Элис продолжила испытывать доклад на человеке, совсем недавно учившем ее писать, считать, готовить и гладить. Он был предыдущего поколения, он был старше лет на десять, а точный возраст никто, никогда и нигде не считал, кроме исследователей, которым, в свою очередь, катастрофически не хватало документов, поэтому они не считали тоже.
Дик слушал, прикрыв глаза, сидя в удобном мягком кресле и, возможно, действительно спал. Но это не мешало ему видеть то, что говорила Элис. Пусть даже во сне.
Стопка листов в ее руках таяла, на графики и диаграммы она пока не обращала внимания - это потом, на защите ее кандидатской... Чтобы говорить, не глядя на сменяющие друг друга изображения на стене.
Когда последний лист опустился на поверхность стола, Дик тут же встрепенулся, открыл глаза и спросил:
- Ты так во всем этом уверена? Что крылатая форма - не помнит? Что мы живем ради двух-трех дней неразумной жизни? Что наша мечта о небе ничем не подкреплена? Что мы забудетм о ней, когда взлетим?
- Да, Дики. Я много наблюдала. И, в конце концов, ты этой темой не занимался... - вздохнула она.
- А я бы хотел доказать тебе, что это не так, - Дик встал и обнял девушку. В этом не было ни капли эротики, они вообще уже много столетий как не знали этого понятия, и неясно, зачем им до сих пор были нужны различия между юношами и девушками на личиночной, бескрылой, человеческой стадии. Полная и абсолютная бесполезность, атавизм. Однако столь привычный, что...
- Боюсь, что не докажешь, - Элис выскользнула из его объятий.
- Еще ничего не известно, - хмыкнул Дик. - Конечно, твоя работа очень логична и ты станешь кандидатом наук, но разве тебе не кажется, что для того, чтобы утверждать наверняка...
Дик тоже был ученым. И степень его была выше. Но работал он в чуть-чуть другой области. Впрочем, именно что чуть-чуть.
В их жизни было слишком много атавизмов. Слишком много, чтобы признать их случайностями, шуткой природы. Значит, это было когда-то нужно. Вопрос - зачем. Вопрос - когда.
В последнее время предпочтение отдавалось катастрофической теории. Люди стали такими вследствие некоторой катастрофы. Только неясно, что это была за катастрофа - при попытках археологических раскопок ничего не находилось. Либо слой, относящийся к тому времени, отсутствовал, либо - выше, буквально на пару десятков лет, залегал слой непробиваемого то ли камня, то ли неизвестного металла. Будто кто-то пытался стереть с лица Земли саму память о Катастрофе.
Не было ни летописей, ни легенд. Но до предполагаемого бедствия не находилось ни одной крылатой формы, и что-то подсказывало - их тогда и не было. Об этом же говорили и найденные картины, и даже наскальная живопись.
Но, конечно, это все никак не было связано с тем, что Дик думал о разуме крылатой формы.
А за окнами была - весна.
Те, кому было суждено повзрослеть в этом году, кружились над городом в танце крыльев, солнца и ветра. А те, кто остался внизу, с завистью смотрели на небо.
- Мы тоже можем танцевать, Дики, - улыбнулась Элис.
- Белый танец? - фыркнул Дик.
- Нет... - Элис оглядела себя, свою яркую, цветастую юбку, свою блузку с оборками, - Не белый, Дики. Пестрый. Раз-два-три...
Это был вальс. Вальс по улицам города, увлекавший за собой всех, кто видел их.
У кого были скрипки, флейты, гитары - начинали играть, остальные присоединялись к танцу, и вскоре небо стало лишь отражением, лишь бледным подобием Земли.
- Что ты хочешь, Элис? Это красиво, но...
- Я... - ее голос был звонок, как серебро. - Я хочу, чтобы они поняли - смысл не там, смысл здесь. Мы должны жить этим миром, а не мечтой о трех днях, за которыми придет конец, смерть, и останется лишь камень с надписью над пустой могилой - а если быть совсем точной, то без могилы вообще. А дальше появится десяток, сотня, тысяча детей - и десяток, сотня, тысяча бабочек, и за первыми некому будет смотреть, а вторые улетят, улетят прочь, на юг, в дальние страны, о которых мы ничего не знаем и не хотим знать...
- Ты не права, Лис... - эти слова теперь свистели, шипели, извивались вокруг ведущей танец пары.
- Ты не права, - повторил Дик. - И я обещаю, что ты узнаешь об этом. Мне кажется, остался год... Мне, кажется, остался год.
- Дики... Не умирай, Дики, не улетай... Как же я? Как же наука? Как же... жизнь?
- Пока что - биология сильнее, - вздохнул Дик. Но будь благословен тот, кто позволил нам хотя бы чувствовать приближение закукливания.
К концу лета они почти перестали видеться. Из леса тем временем стали появляться первые дети тех, кто обрел крылья той весной. Они - кто ползком, кто уже пешком, тянулись к городу, не понимая, зачем. Это был инстинкт.
В городе молодые бросали жребии: кому в этот раз быть воспитателями.
Элис не могла дозвониться до Ричарда, и постепенно стала понимать: он уже окуклился, он - как и многие, где-то не здесь, не в городе...
А потом пришло письмо.
"Прилечу. Дик."
Элис плакала ночами, ей казалось несправедливым, что вместе танцевать прощальный танец могут лишь рожденные в один год.
Ей снились сны.
В окно бились огромные бабочки, каждый раз разные. Она распахивала ставни, влезала на подоконник, за спиной прорезались, разворачивались крылья, и она улетала. И засыпала снова, и снова видела Дики.
И снова весна.
Она ждала, смотрела в окно.
Никто не прилетал.
Ей сказали, что он обрел крылья, она ответила, что знает об этом.
Ей сказали, что ему ставят памятник. Она не пришла.
Какая-то часть ее кошмарно желала все-таки простить того, кто мертв, того, кто не вернется. Но другая говорила: ты права. Не прощай. Не ходи. Это всего лишь памятник без могилы.
Но в конце концов она пришла.
Девушка-тростинка в белом платье до земли, с рукавами-крыльями. И махаоны кружились вокруг нее. Она чувствовала, их полет - это знак, фигуры, в которые они собираются - знаки неведомого алфавита. Она стояла на коленях у памятника, и бабочки...
Есть много разных миров и городов. В каких-то - все как у нас, где-то звон мечей или шпаг, где-то нас удивят традиции, а где-то - сама суть, сущность, биология людей, да и не уверен я, что это будут люди. О последнем - и речь сегодня.
Лес. Поляна. Цветы.
Камень.
Нет, не камень. Памятник.
Могила, в которой никого нет.
На камне - бабочки-махаоны. Десятки, сотни, если не тысячи.
Девушка-тростинка, в тонком, белом, почти прозрачном платье, с широкой юбкой до земли, с рукавами-крыльями... Светлые, серебристо-пепельные волосы, невозможно белая, какая-то неживая кожа...
Идет (плывет? летит?) к камню, опускается на колени, не замечая зеленых пятен, оставляемых травой, желтых - от одуванчиков, черных - от земли. И яркие бабочки садятся драгоценными камнями ей на плечи.
Она замирает.
На тонких, бескровных губах - полуулыбка, но ресницы дрожат от подкатывающих слез.
- Дик?
- М-м? Элис, если ты думаешь, что я сплю, ты жестоко ошибаешься. Я вполне тебя слушаю и даже понимаю, просто задумался. Ты читай, читай...
Элис продолжила испытывать доклад на человеке, совсем недавно учившем ее писать, считать, готовить и гладить. Он был предыдущего поколения, он был старше лет на десять, а точный возраст никто, никогда и нигде не считал, кроме исследователей, которым, в свою очередь, катастрофически не хватало документов, поэтому они не считали тоже.
Дик слушал, прикрыв глаза, сидя в удобном мягком кресле и, возможно, действительно спал. Но это не мешало ему видеть то, что говорила Элис. Пусть даже во сне.
Стопка листов в ее руках таяла, на графики и диаграммы она пока не обращала внимания - это потом, на защите ее кандидатской... Чтобы говорить, не глядя на сменяющие друг друга изображения на стене.
Когда последний лист опустился на поверхность стола, Дик тут же встрепенулся, открыл глаза и спросил:
- Ты так во всем этом уверена? Что крылатая форма - не помнит? Что мы живем ради двух-трех дней неразумной жизни? Что наша мечта о небе ничем не подкреплена? Что мы забудетм о ней, когда взлетим?
- Да, Дики. Я много наблюдала. И, в конце концов, ты этой темой не занимался... - вздохнула она.
- А я бы хотел доказать тебе, что это не так, - Дик встал и обнял девушку. В этом не было ни капли эротики, они вообще уже много столетий как не знали этого понятия, и неясно, зачем им до сих пор были нужны различия между юношами и девушками на личиночной, бескрылой, человеческой стадии. Полная и абсолютная бесполезность, атавизм. Однако столь привычный, что...
- Боюсь, что не докажешь, - Элис выскользнула из его объятий.
- Еще ничего не известно, - хмыкнул Дик. - Конечно, твоя работа очень логична и ты станешь кандидатом наук, но разве тебе не кажется, что для того, чтобы утверждать наверняка...
Дик тоже был ученым. И степень его была выше. Но работал он в чуть-чуть другой области. Впрочем, именно что чуть-чуть.
В их жизни было слишком много атавизмов. Слишком много, чтобы признать их случайностями, шуткой природы. Значит, это было когда-то нужно. Вопрос - зачем. Вопрос - когда.
В последнее время предпочтение отдавалось катастрофической теории. Люди стали такими вследствие некоторой катастрофы. Только неясно, что это была за катастрофа - при попытках археологических раскопок ничего не находилось. Либо слой, относящийся к тому времени, отсутствовал, либо - выше, буквально на пару десятков лет, залегал слой непробиваемого то ли камня, то ли неизвестного металла. Будто кто-то пытался стереть с лица Земли саму память о Катастрофе.
Не было ни летописей, ни легенд. Но до предполагаемого бедствия не находилось ни одной крылатой формы, и что-то подсказывало - их тогда и не было. Об этом же говорили и найденные картины, и даже наскальная живопись.
Но, конечно, это все никак не было связано с тем, что Дик думал о разуме крылатой формы.
А за окнами была - весна.
Те, кому было суждено повзрослеть в этом году, кружились над городом в танце крыльев, солнца и ветра. А те, кто остался внизу, с завистью смотрели на небо.
- Мы тоже можем танцевать, Дики, - улыбнулась Элис.
- Белый танец? - фыркнул Дик.
- Нет... - Элис оглядела себя, свою яркую, цветастую юбку, свою блузку с оборками, - Не белый, Дики. Пестрый. Раз-два-три...
Это был вальс. Вальс по улицам города, увлекавший за собой всех, кто видел их.
У кого были скрипки, флейты, гитары - начинали играть, остальные присоединялись к танцу, и вскоре небо стало лишь отражением, лишь бледным подобием Земли.
- Что ты хочешь, Элис? Это красиво, но...
- Я... - ее голос был звонок, как серебро. - Я хочу, чтобы они поняли - смысл не там, смысл здесь. Мы должны жить этим миром, а не мечтой о трех днях, за которыми придет конец, смерть, и останется лишь камень с надписью над пустой могилой - а если быть совсем точной, то без могилы вообще. А дальше появится десяток, сотня, тысяча детей - и десяток, сотня, тысяча бабочек, и за первыми некому будет смотреть, а вторые улетят, улетят прочь, на юг, в дальние страны, о которых мы ничего не знаем и не хотим знать...
- Ты не права, Лис... - эти слова теперь свистели, шипели, извивались вокруг ведущей танец пары.
- Ты не права, - повторил Дик. - И я обещаю, что ты узнаешь об этом. Мне кажется, остался год... Мне, кажется, остался год.
- Дики... Не умирай, Дики, не улетай... Как же я? Как же наука? Как же... жизнь?
- Пока что - биология сильнее, - вздохнул Дик. Но будь благословен тот, кто позволил нам хотя бы чувствовать приближение закукливания.
К концу лета они почти перестали видеться. Из леса тем временем стали появляться первые дети тех, кто обрел крылья той весной. Они - кто ползком, кто уже пешком, тянулись к городу, не понимая, зачем. Это был инстинкт.
В городе молодые бросали жребии: кому в этот раз быть воспитателями.
Элис не могла дозвониться до Ричарда, и постепенно стала понимать: он уже окуклился, он - как и многие, где-то не здесь, не в городе...
А потом пришло письмо.
"Прилечу. Дик."
Элис плакала ночами, ей казалось несправедливым, что вместе танцевать прощальный танец могут лишь рожденные в один год.
Ей снились сны.
В окно бились огромные бабочки, каждый раз разные. Она распахивала ставни, влезала на подоконник, за спиной прорезались, разворачивались крылья, и она улетала. И засыпала снова, и снова видела Дики.
И снова весна.
Она ждала, смотрела в окно.
Никто не прилетал.
Ей сказали, что он обрел крылья, она ответила, что знает об этом.
Ей сказали, что ему ставят памятник. Она не пришла.
Какая-то часть ее кошмарно желала все-таки простить того, кто мертв, того, кто не вернется. Но другая говорила: ты права. Не прощай. Не ходи. Это всего лишь памятник без могилы.
Но в конце концов она пришла.
Девушка-тростинка в белом платье до земли, с рукавами-крыльями. И махаоны кружились вокруг нее. Она чувствовала, их полет - это знак, фигуры, в которые они собираются - знаки неведомого алфавита. Она стояла на коленях у памятника, и бабочки...
