(no subject)
Aug. 27th, 2006 07:47 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
luar_sollЧто-то сочинилось у меня после того, как я пытался петь песню Джэм, в которой есть строчка "Это люди придумали глупые сказки о смерти", а она перетекла непонятным образом в песню Тэм, кончающуюся словами "Просыпайся, за нами пришли"
Хотя, возможно, это перетекло и в ту песню Джэм, которая кончается примерно теми же словами ^_-
Посв. Тэм и Джэм, перепутыванию чьих песен и
обязан существованием рассказ
Кстати, тут цитаты есть. Из них – и не только.
Меня почти аккуратно провели по узкому коридору и втолкнули в комнату. Захлопнули дверь.
Это явно была временная тюрьма, слишком уж нетюремная обстановка: стол, стул… в окно светит восходящая луна, расчерченная узкой решеткой на ровные клеточки.
Я здесь не первый. Уже есть узники, такие же, как я. Хотя нет, не совсем такие. Нам угрожали разные казни. Мне, например, костер. Я вспомнил ухмыляющиеся хари стражников. Одна спичка, и… конечно, классик сказал, что рукописи не горят, но вот лютни и их владельцы, похоже, запросто… Лютня уже сгорела, хотя, видит Небо, я дрался за нее как тигр. Но даже на предсмертную ночь не захотели единственного утешения оставить.
Я был последним бродячим музыкантом лиг на тридцать вокруг. Стража нас не любила, при первом же случае сжигала инструмент или бросала певца в темницу. А я посмел воспротивиться. Да, считайте меня хвастуном, но я пытался заставить остальных сопротивляться, выйти из замкнутого круга, пытался рассказать, что чувствует менестрель, навеки лишаясь своей лютни. Я знал, мне только придется это пережить, но тогда уже я не смогу петь. Потому что мастеров изгнали еще раньше…
Поэтому я и рассказываю прозой. Горло болит после этой ссоры. А мне надо будет сказать свое последнее слово. И оно должно быть громким.
А у окна стоял мальчишка лет четырнадцати. Бледные квадратные отсветы ложились на его лицо, а он любовался звездами.
Я подошел к нему. Он резко развернулся, спрятал что-то за спину и попытался вжаться в стену. Это у него не получилось, потому что сзади него было окно, а не стена. Я сделал вид, что не замечаю его, попробовал дернуть за прутья решетки. Но между ними можно было лишь с трудом просунуть два пальца. А пальцы болели… Сначала ободранные, потом – обожженные.
– Не выйдет у тебя, парень! – авторитетно заявил мужик с внешностью крестьянина среднего достатка и огромным синяком под глазом. – Не ты первый. Решетка-то, она, по мне, заколдована.
– Да что ты несешь! – подал голос еще один узник, на вид горожанин. – Колдунов уже давно перевешали. Я сам это видел, я стражником был.
Только смертник может заявлять такое среди ожидающих казни. Только тот, кому проще умереть от рук таких же смертников, чем принять свою участь. К чему же его приговорили?
Но крестьянин не шелохнулся, услышав такое признание. Я, конечно, тоже. Неохота мне драться. И нечем мне его убивать. А побит я и так крепко, его бывшими коллегами.
Я еще раз взглянул на решетку. Конечно, на себя она не вытягивается. А если попробовать наружу? Вот только кулаки болят, просить сокамерников неохота, а ногой, как, бывало, в трактире по пьяни, не дотянусь. И стол подо мной проломится, он хилый, не то, что в придорожных корчмах.
Мальчишка воровато огляделся. Бывший стражник и крестьянин уже храпели на груде плащей, оставленной уже казненными. Может, они не боятся завтрашнего утра? Или смирились, или надеются на что-то. Стражник, наверно, на своих, а крестьянин – на Бога. А я? Мне не на что надеяться. Друзей, могущих вмешаться, нет… в богов никогда не верил, про Небо – это просто поговорка, приучили в детстве. Лютню, и ту сожгли.
Я благосклонно кивнул. Делай, что хочешь.
Пусть. Я охрип. И даже не произнесу «А все-таки она вертится», потому что никто на площади не поймет. Потому что я буду казнен последним. Невеликая честь. Хотят поиздеваться над вечным издевщиком и шутником? Запугать? Костер складывать дольше, чем веревки мылить? Или просто в порядке поимки?
Я храбрюсь, насмешничаю.
А мальчишка подтянулся, забрался на подоконник и расчехлил флейту.
– За что тебя, малыш?
– За флейту.
Это и так понятно. Но ведь детей не казнят. И даже в тюрьму не сажают. У малолетних менестрелей только отбирают инструмент. Всегда.
– Но ты же не пел.
– Мы с другом пели по очереди. Однажды была облава. Он бежал, на мою флейту наступили сапогом. Не огонь, не об колено, а просто сапогом. И хруст. Как будто это живое… Они ничего не говорили о законе. И я сделал новую…
– Так, значит, ты… Мастер? Не менестрель? – удивился я. На плечо мальчика вскарабкалась звезда, Луна светила будто бы сквозь него. Он казался не человеком, а духом, призраком…
– Смотри! – вдруг воскликнул он. Квадратики неба пересек метеор. Хотя это и не та ночь, в этом месяце падающие звезды – редкость.
–Ты успел? – поинтересовался я.
– Что? – испуганно спросил мальчик.
Значит, он не знает этой легенды… И я не успел. А другой возможности может и не быть.
У меня бабка была знахаркой, ее колдун учил и она сказывала: желания исполняются оттого, что метеор, сгорая, выделяет энергию и она уходит на секундное утончение границы между реальностью и астралом. Жалко, во мне нет бабкиного таланта. Сгорать за магию как-то легче, чем за песню.
– Не важно, – не стоит расстраивать юного мастера… А то вон слезинка уже дрожит на ресницах, готовая упасть на светлую тунику. И в этой соленой капельке отражается звезда.
Свеча в комнате догорела.
– Можно, я буду играть всю ночь? – спросил мальчик.
– Зачем? – удивился я. Я собирался попробовать уснуть. Чтобы завтра легко произнести из пламени последние слова, которые не надо выдумывать всю ночь, правильные придут только там.
– Попрощаться. Спеть для Смерти…
Мальчик поднес флейту к губам. Я уселся на единственный стул, вытаскивать плащи из-под соседей не хотелось, все-таки это значило смириться окончательно. Это значило, стать наравне с ворами и драчунами.
А может, и сбежать удастся, – вдруг проклюнулось зерно надежды. И мальчишку захватить с собой. Лютня и флейта – прекрасный дуэт. Может, мне новую удастся достать. Или сделать?
А костер припасен напоследок. Может, потому, что (я усмехнулся) огонь – это самое веселое из зрелищ?
Хотелось напиться. Даже пара кувшинов вина стояла на столе, чтобы смертники лишний раз в двери не колотили. Пьяным легче умирать. Вот только если я напьюсь, флейтист уже не будет играть для меня.
Ручеек побежал по камням, в брызгах горят звезды. Луна ушла, вместо нее тысячи звезд и ослепительно черное небо. Радуга в глазах. Крылья за спиной вместо привычного плаща. Нет, не мне эти крылья нужны, тебе, тебе жить еще гораздо дольше, чем мне. Мне-то что, я свое почти отпел, скоро не смогу уже один бродить по дорогам, прибьюсь к актерам или в трактир, кое-что я все же в этой жизни умею. А крылья забери себе, флейтист, и лети прочь от стражников и дурацких законов… менестрель не может жить без мастера. Мастер проживет без менестреля.
А разве об этом нужно думать перед смертью? Снова ловлю себя на этой мысли.
Морские волны бьются о берег. Я иду по колено в прибое, босиком, в разодранной одежде. Мне не нужен никакой трактир, зачем? Только бы петь этим волнам… потому что я одинок, только лютня, старая-старая, из моего детства. Волны – слушатели, потому что там моя земля, потому что я уже слишком долго живу в этом мире…
Я смотрю на закатное солнце. И снова селение. Лучи приятно щекочут закрытое глаза. Нет, я не встану, чтобы веселить пьяный народ. Менестрелю иногда нужно время для сочинения новой мелодии. И не шумите, не шумите…
Я чихнул от яркого света. Проснулся. Вот и солнце взошло. Осталось несколько часов. А флейтист уснул, наверно, на рассвете, разжались ослабевшие пальцы и флейта упала на пол. А сокамерники уже поднялись, не могут больше спать и напиваются (правильно я сделал, что оставил им кувшины), и крестьянин уже идет по направлению к флейте. Сейчас снова тяжелый сапог, и…
Нет!
Я прыгнул быстрее. Пока он соображает, как меня обходить или перешагивать, я хватаю флейту и сам начинаю играть. Неловко, потому что инструмент незнакомый.
Мальчик, спи… ты не умрешь. Они не могут… это они придумали сказки о смерти, а ты в них не верь.
Я вдруг обнаруживаю за поясом у бывшего стражника кинжал. Так как тот (стражник, а не кинжал), уже основательно пьян, я легко вытаскиваю у него оружие… приходилось воевать, малыш, не скрою, приходилось.
Я буду драться за нас. Я…
Крестьянин неловко задевает лампу. Она разбивается, огонь быстро хватается за деревянные стены.
Не-ет!
Я еще не придумал прощальную речь, даже зрители не собрались.
Вот наш общий костер.
Хотя, возможно, это перетекло и в ту песню Джэм, которая кончается примерно теми же словами ^_-
Посв. Тэм и Джэм, перепутыванию чьих песен и
обязан существованием рассказ
Кстати, тут цитаты есть. Из них – и не только.
Меня почти аккуратно провели по узкому коридору и втолкнули в комнату. Захлопнули дверь.
Это явно была временная тюрьма, слишком уж нетюремная обстановка: стол, стул… в окно светит восходящая луна, расчерченная узкой решеткой на ровные клеточки.
Я здесь не первый. Уже есть узники, такие же, как я. Хотя нет, не совсем такие. Нам угрожали разные казни. Мне, например, костер. Я вспомнил ухмыляющиеся хари стражников. Одна спичка, и… конечно, классик сказал, что рукописи не горят, но вот лютни и их владельцы, похоже, запросто… Лютня уже сгорела, хотя, видит Небо, я дрался за нее как тигр. Но даже на предсмертную ночь не захотели единственного утешения оставить.
Я был последним бродячим музыкантом лиг на тридцать вокруг. Стража нас не любила, при первом же случае сжигала инструмент или бросала певца в темницу. А я посмел воспротивиться. Да, считайте меня хвастуном, но я пытался заставить остальных сопротивляться, выйти из замкнутого круга, пытался рассказать, что чувствует менестрель, навеки лишаясь своей лютни. Я знал, мне только придется это пережить, но тогда уже я не смогу петь. Потому что мастеров изгнали еще раньше…
Поэтому я и рассказываю прозой. Горло болит после этой ссоры. А мне надо будет сказать свое последнее слово. И оно должно быть громким.
А у окна стоял мальчишка лет четырнадцати. Бледные квадратные отсветы ложились на его лицо, а он любовался звездами.
Я подошел к нему. Он резко развернулся, спрятал что-то за спину и попытался вжаться в стену. Это у него не получилось, потому что сзади него было окно, а не стена. Я сделал вид, что не замечаю его, попробовал дернуть за прутья решетки. Но между ними можно было лишь с трудом просунуть два пальца. А пальцы болели… Сначала ободранные, потом – обожженные.
– Не выйдет у тебя, парень! – авторитетно заявил мужик с внешностью крестьянина среднего достатка и огромным синяком под глазом. – Не ты первый. Решетка-то, она, по мне, заколдована.
– Да что ты несешь! – подал голос еще один узник, на вид горожанин. – Колдунов уже давно перевешали. Я сам это видел, я стражником был.
Только смертник может заявлять такое среди ожидающих казни. Только тот, кому проще умереть от рук таких же смертников, чем принять свою участь. К чему же его приговорили?
Но крестьянин не шелохнулся, услышав такое признание. Я, конечно, тоже. Неохота мне драться. И нечем мне его убивать. А побит я и так крепко, его бывшими коллегами.
Я еще раз взглянул на решетку. Конечно, на себя она не вытягивается. А если попробовать наружу? Вот только кулаки болят, просить сокамерников неохота, а ногой, как, бывало, в трактире по пьяни, не дотянусь. И стол подо мной проломится, он хилый, не то, что в придорожных корчмах.
Мальчишка воровато огляделся. Бывший стражник и крестьянин уже храпели на груде плащей, оставленной уже казненными. Может, они не боятся завтрашнего утра? Или смирились, или надеются на что-то. Стражник, наверно, на своих, а крестьянин – на Бога. А я? Мне не на что надеяться. Друзей, могущих вмешаться, нет… в богов никогда не верил, про Небо – это просто поговорка, приучили в детстве. Лютню, и ту сожгли.
Я благосклонно кивнул. Делай, что хочешь.
Пусть. Я охрип. И даже не произнесу «А все-таки она вертится», потому что никто на площади не поймет. Потому что я буду казнен последним. Невеликая честь. Хотят поиздеваться над вечным издевщиком и шутником? Запугать? Костер складывать дольше, чем веревки мылить? Или просто в порядке поимки?
Я храбрюсь, насмешничаю.
А мальчишка подтянулся, забрался на подоконник и расчехлил флейту.
– За что тебя, малыш?
– За флейту.
Это и так понятно. Но ведь детей не казнят. И даже в тюрьму не сажают. У малолетних менестрелей только отбирают инструмент. Всегда.
– Но ты же не пел.
– Мы с другом пели по очереди. Однажды была облава. Он бежал, на мою флейту наступили сапогом. Не огонь, не об колено, а просто сапогом. И хруст. Как будто это живое… Они ничего не говорили о законе. И я сделал новую…
– Так, значит, ты… Мастер? Не менестрель? – удивился я. На плечо мальчика вскарабкалась звезда, Луна светила будто бы сквозь него. Он казался не человеком, а духом, призраком…
– Смотри! – вдруг воскликнул он. Квадратики неба пересек метеор. Хотя это и не та ночь, в этом месяце падающие звезды – редкость.
–Ты успел? – поинтересовался я.
– Что? – испуганно спросил мальчик.
Значит, он не знает этой легенды… И я не успел. А другой возможности может и не быть.
У меня бабка была знахаркой, ее колдун учил и она сказывала: желания исполняются оттого, что метеор, сгорая, выделяет энергию и она уходит на секундное утончение границы между реальностью и астралом. Жалко, во мне нет бабкиного таланта. Сгорать за магию как-то легче, чем за песню.
– Не важно, – не стоит расстраивать юного мастера… А то вон слезинка уже дрожит на ресницах, готовая упасть на светлую тунику. И в этой соленой капельке отражается звезда.
Свеча в комнате догорела.
– Можно, я буду играть всю ночь? – спросил мальчик.
– Зачем? – удивился я. Я собирался попробовать уснуть. Чтобы завтра легко произнести из пламени последние слова, которые не надо выдумывать всю ночь, правильные придут только там.
– Попрощаться. Спеть для Смерти…
Мальчик поднес флейту к губам. Я уселся на единственный стул, вытаскивать плащи из-под соседей не хотелось, все-таки это значило смириться окончательно. Это значило, стать наравне с ворами и драчунами.
А может, и сбежать удастся, – вдруг проклюнулось зерно надежды. И мальчишку захватить с собой. Лютня и флейта – прекрасный дуэт. Может, мне новую удастся достать. Или сделать?
А костер припасен напоследок. Может, потому, что (я усмехнулся) огонь – это самое веселое из зрелищ?
Хотелось напиться. Даже пара кувшинов вина стояла на столе, чтобы смертники лишний раз в двери не колотили. Пьяным легче умирать. Вот только если я напьюсь, флейтист уже не будет играть для меня.
Ручеек побежал по камням, в брызгах горят звезды. Луна ушла, вместо нее тысячи звезд и ослепительно черное небо. Радуга в глазах. Крылья за спиной вместо привычного плаща. Нет, не мне эти крылья нужны, тебе, тебе жить еще гораздо дольше, чем мне. Мне-то что, я свое почти отпел, скоро не смогу уже один бродить по дорогам, прибьюсь к актерам или в трактир, кое-что я все же в этой жизни умею. А крылья забери себе, флейтист, и лети прочь от стражников и дурацких законов… менестрель не может жить без мастера. Мастер проживет без менестреля.
А разве об этом нужно думать перед смертью? Снова ловлю себя на этой мысли.
Морские волны бьются о берег. Я иду по колено в прибое, босиком, в разодранной одежде. Мне не нужен никакой трактир, зачем? Только бы петь этим волнам… потому что я одинок, только лютня, старая-старая, из моего детства. Волны – слушатели, потому что там моя земля, потому что я уже слишком долго живу в этом мире…
Я смотрю на закатное солнце. И снова селение. Лучи приятно щекочут закрытое глаза. Нет, я не встану, чтобы веселить пьяный народ. Менестрелю иногда нужно время для сочинения новой мелодии. И не шумите, не шумите…
Я чихнул от яркого света. Проснулся. Вот и солнце взошло. Осталось несколько часов. А флейтист уснул, наверно, на рассвете, разжались ослабевшие пальцы и флейта упала на пол. А сокамерники уже поднялись, не могут больше спать и напиваются (правильно я сделал, что оставил им кувшины), и крестьянин уже идет по направлению к флейте. Сейчас снова тяжелый сапог, и…
Нет!
Я прыгнул быстрее. Пока он соображает, как меня обходить или перешагивать, я хватаю флейту и сам начинаю играть. Неловко, потому что инструмент незнакомый.
Мальчик, спи… ты не умрешь. Они не могут… это они придумали сказки о смерти, а ты в них не верь.
Я вдруг обнаруживаю за поясом у бывшего стражника кинжал. Так как тот (стражник, а не кинжал), уже основательно пьян, я легко вытаскиваю у него оружие… приходилось воевать, малыш, не скрою, приходилось.
Я буду драться за нас. Я…
Крестьянин неловко задевает лампу. Она разбивается, огонь быстро хватается за деревянные стены.
Не-ет!
Я еще не придумал прощальную речь, даже зрители не собрались.
Вот наш общий костер.
