Маски

[luar_soll]

Приглючилось мне тут вчера на семь тетрадных страничек... название временное, пока ничего лучше не придумывается. Никогда не умел придумывать названия.


Черные, белые, серебристые, темно-синие.
Однотонные, с блестками, со звездами.
Звериные и человеческие.
А вон там... смотри-ка!
Нет. Не угадал. Просто телесный цвет, просто очень эластичный материал. Ткань? Или какой-то пластик?
За спиной зеркало. А ты не в состоянии оглянуться. Потому что тебе точно известно, что увидишь. Ты и не оглядываешься, не любишь этого. Прошлое - уже прошло. Не вернуть. И тем более не изменить.
Мальчуган... года два, наверно. Смешно вышагивает за окном по тротуару, держась за руку матери. На щеках - углем? или тушью для ресниц? или просто черным фломастером? - кошачьи усы, на голове - пластмассовый ободок с ушками.
Маленький, а уже...
Ты отворачиваешься от окна, закрывая рукой глаза. В зеркало - не смотреть. Идешь в другой угол комнаты... Да, это твое жилье - полуподвальное помещение, на улице окна не доходят взрослому человеку и до пояса; старенький, может, примус, может, керосинка - временами работает - и ладно. Это в начале-то третьего тысячелетия...
У тебя нет ни телевизора, ни компьютера - только радиоприемник. Да и его ты редко включаешь: проще посчитать те дни, когда у тебя было электричество, чем те, когда его не было.
И потому ты привык наблюдать. Нет, на взрослых людей тебе приходится смотреть снизу вверх, а это тебе неприятно. Поэтому твой удел - малышня, кошки, собаки, голуби. Самая настоящая, подлинная жизнь.
Ради нее стоило бы выйти на свет.
Ты берешь прошлогоднюю картошку, чистишь ее, соскребая тоненький-тоненький слой кожуры - только грязь и яд, ничего другое пропадать не должно. Наливаешь воду в кастрюлю, греешь на примусе (ты все-таки привык называть эту штуку примусом, верно? Каждый раз вспоминая роман Булгакова), варишь... Керосин, конечно, в третьем тысячелетии добыть нелегко, однако ж добрые люди (ты усмехнулся, снова подумав о Мастере), сердобольные соседи, приносят. Приносят и работу - разные рукописные тексты ты должен перепечатывать на старой, дребезжащей пишущей машинке, чтобы текст стал понятным для сканера, и одновременно исправлять мелкие и не очень орфографические и пунктуационные ошибки.
Ты попеременно проклинаешь и боготворишь тех, кто еще не привык писать сразу на компьютере или же оным компьютером даже не обзавелся. Попеременно - все зависит от почерка, текста и освещения. Действительно ли нужно это хоть кому-нибудь? Ты не знаешь. Просто в твоей ситуации больше нечего делать. Разве что сдохнуть с голоду.
Нет. Не только. Еще - плюнуть в лицо своему отражению в зеркале, пусть не ты, оно пытается вытерпеть боль от прикосновения, пусть даже оно погибнет в страшных муках.
Ты трогаешь ножом картошку.
Сварилась.
Можно есть.
А можно - не есть. Еды приносят немного, и ты понимаешь, что большего не заслужил, а голод еще не явился. Он является с каждым днем реже и реже...
Солнце. Яркое, летнее солнце, свет которого не может скрыть никакая городская пыль. Ты пережил (или проспал?) зиму. Переживешь и лето.
От скуки не умирают. От скуки либо сходят с ума, либо режут вены. А у тебя и для того и для другого есть более весомая причина.
Играя, совсем близко к твоему окну подбежал черный котенок-подросток. Погнался за клочком тополиного пуха. Чихнул.
Ты влез на стул, открыл форточку... Но котенка - не черного, как тебе показалось сначала, темно-дымчатого - уже позвали. Покыскали. Ты поднял взгляд.
Длинноногая девчонка лет... судя по росту и фигурке, пятнадцати. Рыжеватые волосы - в хвост. Лицо...
Ты, наверное, вскрикнул, потому что она заоглядывалась. Присела на корточки возле твоего окна. Ты попытался отшатнуться вглубь комнаты, в темноту, но было поздно. Она смотрела тебе в глаза. Зрачки в зрачки.
Наверно, она загородила собой весь всет, потому и не видит, не понимает...
Секунды спустя ее позвали. Она, не оборачиваясь, махнула рукой: "Щас, ма!" Но ее мать не умолкла. Женщина говорила о том, что у бездомных кошек блохи, а в полуподвальных квартирах обычно ютятся бедняки и пьяницы, что нехорошо заглядывать в окна и сидеть перед этими окнами вот в такой позе и в такой одежде, что из таких окон очень легко заглядывать под женские юбки.
Потом она подошла и просто схватила дочь за руку: "Ну как трехлетняя, честное слово!" - то ли ругая ее, то ли таким образом оправдываясь перед тобой. Котенка девочка отпустила почти тебе в руки - посадила на оконную раму.
Женщина, уже отойдя довольно далеко от твоего окна, достала из сумки черную полумаску, предложила дочери.
Твоя семья всегда была правильной, и первую навсегдашнюю маску ты получил, когда тебе стукнула чертова дюжина лет. Ты безропотно ходил в ней года три - сначала приятно чувствовать себя взрослым, после просто не думал, - но вдруг сообразил: не твое. Попытался снять. Не удалось. Просто купил другую. И надел поверх. Но та девчонка, которая была в тебя по уши влюблена, отвернулась, ушла, и та, которую ты любил, не приблизилась ни на шаг. Ты менял маски как перчатки, их слой на твоем лице становился все больше и больше, но, на призрачной грани семнадцатилетия ты вдруг решил: "Хватит!"
Вцепился в край всех масок.
Тянул, не отпуская, как бойцовый пес.
Ты кричал от боли, но был одни в запертой квартире. Соседи столпились у дверей, соседи могли вызвать милицию, но ты этого не осознавал.
Ты кусал свои руки, чтобы самая сильная боль переместилась, чтобы хоть что-то отвлекло.
Да, больно, но это как отдирать уже грязную повязку от все еще кровоточащей раны.
Ты снова выглянул в окно. Женщина и девочка продолжали спорить.
Дверь. Куртка. Какая, к черту, куртка, там жарко. Бегом.
Нет, ноги запинаются, спотыкаются на ровном месте - немудрено, сколько времени ты не перемещался на расстояния, большие диагонали твоей комнаты.
- Нет, - выдохнул ты, становясь почти между матерью и дочерью.
- Что - нет? - не поняла женщина.
- Если ей не нравится, не надо. А то будет как я...
- Ей ничего не нравится, - вздохнула мать и, настолько искренне, насколько позволяла ей маска, скрывающая все лицо, добавила: - А вам идет.
Ты коснулся своего лица. Боль была слабее, чем раньше, но ты чувствовал: вокруг глаз до сих пор красные очки содранной кожи. И брови по-прежнему не растут.
- Вы прекрасно играете свою роль...
Так и не избавился от маски.
- Это больно. Можно сойти с ума.
Не поймет. А говорить надо. Может, поймет дочь...
Руки девочки рвут черную полумаску на мелкие клочья, и асфальт под ногами покрывается осколками черного стекла. Каплями ртути.
Котенок (откуда, глупенький? зачем?) играет с уже не черныи, темно-серебряными, как его шерстка, шариками.
Холодный ветер несет с северо-запада грозовые тучи.
В полуподвальной комнатке случайный сквозняк раскидал листы бумаги и теперь удивляется запаху керосина и уголькам картошки в кастрюльке на примусе...